До этого дня мастер словно и имени его не знал. А тут стал величать Сергеем Гавриловичем, хотя так он не обращался даже к пожилым мастеровым. И рабочие тоже стали к нему относиться с почтением.
С той поры, когда в какой-нибудь машине что-то ломалось, мастер не посылал за слесарем, а подходил к Симонову и говорил:
- Поди-ка, Сергей Гаврилович, погляди.— И ставил временно вместо него к крахмальной машине другого рабочего.
Симонов мигом обнаруживал неисправность и быстро ее устранял. Только однажды мастеру все же пришлось посылать за ремонтниками — когда рассыпался подшипник и запасного в цехе не оказалось.
Так прошло два года. Сергею стало невмоготу изо дня в день выполнять на своей «крахмалке» до одури монотонную работу. Правда, некоторое разнообразие вносили минуты, когда его звали устранять неполадки на других машинах. Но скоро и это надоело, он стал понимать, что новому тут в цехе уже не научишься.
Симонов досаждал начальству просьбами перевести его в какой-либо другой цех: там были машины, устройство которых ему очень хотелось узнать. Но мастер уперся: ему не хотелось расставаться с толковым покладистым парнем. Сергей окончательно приуныл.
А тут еще пришло письмо из дому, подтолкнувшее на решительный шаг. Мать писала, что отец стал сдавать, уже не управляется с хозяйством. В доме поселилась еще большая нужда. Не раздумывая, Сергей взял полный расчет и уехал в Федотово.
Нет, это не было отступлением от намеченной цеди. Свою заветную мечту стать Большим Мастером он не бросит и обязательно осуществит. Время, проведенное на текстильной фабрике, не пропало даром: здесь он многому научился. Но сейчас нужно было поразмыслить, посоветоваться с Антонычем. Нужно и родным помочь.
Весна 1914 года в Федотове была такой же, как и предыдущие,— ничто, казалось, не предвещало грозных событий. Поднимавшееся день ото дня все выше солнце быстро сгоняло с полей снег. Раньше обычного прилетели грачи. Деревня встрепенулась после зимней спячки: крестьяне готовились к весенним полевым работам. Заметно прибавилось работы и в кузнице—Антоныч был завален заказами. Поэтому он с радостью встретил Сергея, вновь взял его к себе в подручные.
Началась вроде бы прежняя жизнь, какой она была до поездки Симонова в город, Но кузнец стал примечать, что парень в чем-то существенно изменился. Нет, на работе он, как и прежде, ни минуты не мог просидеть без дела — все что-то придумывал, совершенствовал. Но от прежней наивности крестьянского паренька не осталось и следа. Увидев в городе, как фабриканты беспощадно эксплуатируют рабочих, Симонов все отчетливее стал понимать суть социальной несправедливости.
После возвращения Сергея из города более сложными стали и пи взаимоотношения с отцом. Едва знакомый с алфавитом, Гаврила Игнатьевич замкнулся на заботах маленького мирка своей семьи и не интересовался событиями, происходившими вокруг него. Он, должно быть, не очень верил в бога, однако вместе с односельчанами в престольные праздники аккуратно исполнял религиозные обряды. Не по убеждению, а скорее всего, чтобы не выглядеть «белой вороной». Детей же к этому не принуждал: хочешь — иди вместе с ним в церковь, не хочешь — не ходи. Вместе с тем в отце крепко укоренилась вера в незыблемость и законность власти «доброго царя-батюшки». Выпадавшие же на долю его семьи и других бедняков нужду и всякие неприятности он неизменно связывал с тем, что якобы о них злодеи генералы и министры не докладывают царю. А то бы он обязательно помог. Сына все больше стала удивлять покорность, с которой отец переносил обиды местных богатеев и представителей власти. Порой, сталкиваясь с явной несправедливостью, Сергей буквально вскипал от негодования и выражал свои чувства при отце вслух. Тот сразу же резко обрывал его: «Не твоего ума дело! Начальство знает, что делает». В отце крепко сидело рабское непротивление злу, настойчиво прививавшееся народу всем общественным строем на протяжении веков.
Что же касается житейских дел, то тут Гаврила Игнатьевич был для Сергея непререкаемым авторитетом. Сын видел, что к отцу часто заходили соседские мужики посоветоваться по тем или иным практическим вопросам и всегда прислушивались к его мнению. Отец значился в деревне «правильным» мужиком, мудрым и справедливым. Он очень не любил брать что-либо в долг, но вынужден был это делать, когда Другого выхода не было. В деревне, пожалуй, ему одному никто никогда не отказывал, ибо знали, что он, как говорится, в лепешку расшибется, но расплатится в срок. Такое доверие кредиторов нередко ставило Гаврилу Игнатьевича в неловкое положение.
