Дело в том, что иные односельчане, получив у зажиточных крестьян отказ в кредите, обращались к нему с просьбой выручить. Он не мог отказать. Своих свободных денег у Гаврилы Игнатьевича никогда не было и, чтобы помочь соседям, он занимал деньги якобы для себя и отдавал оказавшимся в беде. Те не всегда аккуратно с ним расплачивались. Отцу приходилось выкручиваться за чужие грехи, но не было случая, чтобы он не отдал долг кредитору в обещанный срок. Коль дал слово — расшибись, но выполни уговор — таково было одно из жизненных правил, которого Гаврила Игнатьевич неизменно придерживался сам и которое личным примером прививал детям.
По истечении многих лет здесь, в отчем доме, Сергей Гаврилович с благодарностью вспомнил и другое качество отца, невольно передавшееся детям, и в том числе ему. Отец никогда не кривил душой, не пытался за счет кого-то выгадать, поступал всегда по совести. Сергей Гаврилович вспомнил такой случай.
Однажды теплым августовским вечером со стороны Мелихова въехало в Федотово несколько запряженных тройками тарантасов с важными господами. Свернув с большака в прогон рядом с избой Симоновых и проехав еще немного, они расположились на лугу возле ручья в полукилометре от деревни. Это была местная знать — хозяин и управляющий разработками известняка, уездный исправник, старший лесничий, чиновники земской управы, несколько окрестных помещиков, какие-то женщины.
Расстелив на траве брезентовый холст, приехавшие выгрузили из повозок снедь, бутылки с вином и начали бражничать. Вскоре до деревни стали доноситься нестройные песни захмелевших гуляк, неуверенные переливы гармошки. Начальство веселилось.
Когда стало темнеть, от ручья в деревню потянул дым, а вскоре стал виден вспыхнувший на берегу большой костер. Забежавший к Симоновым соседский мальчишка сообщил, что «своими глазами» видел, как господа разжигали собранный в роще валежник не чем иным, как скошенной Гаврилой Игнатьевичем травой, сгребенной на кочки для просушки.
- Ух, паразиты! — приглушенно вырвалось у Гаврилы Игнатьевича. И он тут же оглянулся, словно испугался, что его слова услышат дети. В нем, конечно, кипело возмущение, и все же для своих домашних в полный голос произнес более умиротворенно: «Будь они неладны! Ну, не беда. Накосим еще...» Сергею такая примиренческая позиция отца была не по нутру, но он не стал с ним спорить.
Намаявшиеся за день крестьяне давно спали, когда через деревню с гиком и пьяными песнями пронеслись обратно тройки с хмельными седоками.
Когда наутро отец спустился к ручью напоить лошадь, его взору открылась удручающая картина: заготовленное сено действительно было пожжено, кругом на лугу и в зарослях валялись обрывки газет, кульков, битые бутылки. Гаврила Игнатьевич решил собрать в кучу весь этот хлам, чтобы, когда выпадет время, прийти с лопатой и закопать.
И вот, пробираясь через кустарники к видневшейся впереди кучке обрывков бумаги, он внезапно увидел в нескольких шагах от себя в траве какой-то темно-коричневый предмет. «Должно быть, боровик»,— подумал он. Но это был не гриб, а кем-то из гуляк оброненный пухлый кожаный бумажник. Поднял его, расстегнул застежку и ахнул: в бумажнике оказалась толстая пачка денег. И малой доли такой уймы денег у Гаврилы Игнатьевича никогда не было, даже видеть столько ему не доводилось.
Но не радость, а озабоченность отразилась на лице старика. Не пересчитав даже денег, он сунул бумажник за пазуху, дождался, пока напилась лошадь, и повел ее в деревню.
Дети еще спали. Гаврила Игнатьевич завернул бумажник в подвернувшуюся тряпицу, перевязал бечевкой и протянул жене.
— Пока спрячь. Тут днем пройдут к ручью люди, будут искать пропажу, так ты отдай...
Гаврила Игнатьевич наскоро позавтракал, запряг лошадь и уехал на работу.
Вечером, вернувшись поздно и как всегда усталый, отец словно забыл о своей утренней находке, даже о ней не справился. Чуть отдохнув, принялся чинить обветшалую сбрую. Евлампия Терентьевна напомнила:
— За бумажником никто не приходил. Видимо, еще не спохватились...
Гуще стала под глазами Гаврилы Игнатьевича паутинка морщин.
